|
Нужно именно углублять путь доброжелательности. Утверждена она как сущность нашего бытия. Не забудем этот талисман ни на час. Мир Огненный, ч.1, § 118 |
«Жизнь бесталанна без героя», — говорит народная мудрость. Человечество нуждается в идеалах, не в придуманных, а живых примерах «совершенных людей», в которых осуществились лучшие мечты человечества. Такие достигшие высшего совершенства Высокие Индивидуальности проходят по всей истории человечества, но некоторые из них ещё совсем недавно жили среди нас, они ходили по Земле, многие их видели и разговаривали с ними... Внешне они были обычными людьми, подвластными тем же законам материи, что и все мы, но вместе с тем, внутренняя их сущность принадлежала иной, божественной природе. З.Г. Фосдик в своём очерке «Великая жизнь» пишет: «Когда мы в редкие мгновения духовного подъёма размышляем о жизнях великих духовных тружеников человечества, они становятся нам более близкими, хотя стоят несравненно выше нас, нашего духовного и умственного развития. Все их достижения — мудрость, знание законов Вселенной, величие духа, близость к Божественным Силам — наполняют нас изумлением и почитанием. Мы узнаём в них предтечей Великих Учителей человечества...».
Речь идёт о замечательной семье Рерихов. Все они, Четверо, несли единую Чашу Подвига, были стражами, вестниками и хранителями «кубка Архангела», Учения Владык. Каждому из них должна быть посвящена отдельная, и не одна, книга. Каждый из них являл собой образец, идеал человека, каким ему надлежит быть в будущем. Все их действия и поступки были продиктованы высшим смыслом, в них не было ничего случайного, они полны соизмеримости, красоты и величия. Потому изучение их жизни во всех подробностях, кажущихся мелочах — а мелочей нет — позволяет нам понять их и, поняв, приблизиться к ним. А приблизившись к ним, мы неизбежно захотим подражать им, потому что как травы тянутся к солнцу, так и дух человеческий стремится к совершенству.
Жизнь Рерихов представляет собой сложную полифонию нескольких планов бытия. Может быть, особенно ярко эта полифония ощущается при знакомстве с жизнью Н.К. Рериха. Его младший сын, Святослав Николаевич, писал об этом: «Я бы сказал, что Николай Константинович был олицетворением достижений многих людей, собранных воедино». «В нём были соединены многие и многие достижения многих людей. Но поверх всего он был замечательный Человек. Его проникновенная человечность является для меня самым ярким качеством и остаётся ведущим воспоминанием». Изо всей полифонии жизни Николая Константиновича остановимся на этой, человеческой стороне, и попытаемся составить себе представление о ней на основе воспоминаний «сотрудников — свидетелей», по выражению Елены Ивановны Рерих, — тех, кто в жизни своей имел счастье встретиться с Николаем Константиновичем лично.
Итак, каким же он был, старший из Рерихов, названный «Архатом», то есть тем, кто достиг наивысшего совершенства, возможного на Земле?
В «Бхагават-Гите» любимый ученик Кришны Арджуна вопрошает своего Учителя: «Как говорит тот, чей ум успокоился? Как ходит он и как сидит?»
Взглянув однажды на портрет Рериха, один из присутствовавших воскликнул, поражённый мощью его глаз: «Какие окна духа!»
В Учении Живой Этики сказано: «Спросят — как отличить приобщившегося к великому знанию? Чем больше знания, тем труднее распознать носителя его. Умеет он охранить Несказуемое» (Братство, § 562). «Если Агни Йога должна быть введена в жизнь, то носители её не должны отличаться от внешности жизни. Агни йог входит в жизнь незамеченным…» (Агни Йога, § 187).
Внешне Николай Константинович ничем не выделялся, и никаких признаков внешнего величия в его облике не было. Он был среднего роста, носил обычный европейский костюм и его отличала очень сдержанная и спокойная манера. Вот как описывает его сын — Святослав Николаевич Рерих. Художник-портретист, он находит очень выразительные и точные слова для описания внешности Николая Константиновича: «Всякий раз, когда я думаю о моём отце, я вижу перед собою его ясное и задумчивое лицо. Его добрые фиолетово-синие глаза, которые временами могли становиться совершенно тёмными. Я слышу спокойный голос. Он никогда не повышал его. И всё выражение лица отца отображало ту удивительную выдержку и самообладание, которые являлись основой его характера. Это было спокойствие незаурядного человека, серьёзного и приветливого, вдумчивого, с замечательно острым чувством юмора...»
А вот что вспоминает о первой встрече с Рерихом Зинаида Григорьевна Фосдик, в будущем директор Музея Рериха в Нью-Йорке. Эта встреча произошла в 1920 году во время открытия выставки картин Рериха в Нью-Йорке. Потрясённая созерцанием величественных полотен художника, она пишет: «Для меня толпа уже не существовала, исчезла. Я стояла лицом к лицу с Беспредельностью... Я задыхалась, слезы наполняли глаза, мысли и эмоции били ключом в моём сердце. Мой до сих пор обособленный мир уступил дорогу миру неземной Красоты и Мудрости.
Кто-то вырвал меня из этого великолепия, настаивая на том, чтобы познакомить с художником. Я пошла почти неохотно и только теперь заметила присутствие толпы вокруг меня, и думала, каким уставшим и безразличным должен быть художник, смотрящий на тысячи лиц, встречающий десятки людей, которых он тут же забудет. Но он предстал передо мной искрящимися синими глазами, благородным челом, излучающим какую-то особую доброжелательную силу. Его взгляд был проницателен, как будто он мог заглянуть глубоко в душу человека и найти её самую сущность».
Вечером того же дня Зинаида Григорьевна была приглашена в отель, где остановились Рерихи. «С первых глубокой мудростью наполненных слов, которые он произнес, — пишет она, — говоря со мной просто и мягко о Красоте и Труде, я узнала в нём благородного Вестника, посланного человечеству, чтобы возвысить их сердца и души, помочь в поисках истинного Знания и быть стойкими и бесстрашными в этих поисках». Так, при всей обычности внешнего облика Рериха, чуткое сердце будущей ближайшей сотрудницы распознало его истинное величие.
Приведём еще одно интересное свидетельство некой англичанки, побывавшей в имении Рерихов в Кулу в 1942 году и видевшей Николая Константиновича уже в преклонном возрасте: Старый профессор был в шерстяном костюме кремового цвета из очень мягкой материи ручной работы, в бархатной шапочке гранатового цвета. Он прекрасно выглядел. Я никогда не думала, что могу назвать старого человека красивым. Но в своём мягком шерстяном костюме, с круглой шапочкой, с длинной белой бородой и с кротким выражением лица он выглядел как патриарх. Его присутствие успокаивало, хотя, как все действительно великие люди, он не обесценивал и не умалял свои достижения. Если бы я даже никогда более не увидела Рериха, то все-таки всегда чувствовала бы его влияние».
Уже в приведённых описаниях внешнего облика Николая Константиновича отмечена одна черта, которая составляла основу его характера, по замечанию Святослава Николаевича, — выдержка и самообладание. «Во всех его движениях, — пишет он, — была уравновешенная гармония. Он никогда не спешил, и всё же его продуктивность была изумительной. Когда он рисовал или писал, то делал это со спокойной обдуманностью. Когда он писал своим крупным почерком, он никогда не исправлял и не менял своих предложений, и менее всего своих мыслей. Это было постоянное поступательное устремление к известной определённой цели, и это можно сказать о всей его жизни. При всех обстоятельствах и более трудных положениях он оставался спокойным и выдержанным и никогда не колебался в решениях».
Участник Баргинской экспедиции Рериха 30-х годов Николай Грамматчиков в своих воспоминаниях приводит ряд поразительных эпизодов, свидетелем которых он был.
«Надо уметь заполнить время», — говорит Николай Константинович и сам является ярчайшим примером человека, у которого каждая минута заполнена.
Послеобеденный час; жара — 160 градусов по Фаренгейту. Весь лагерь, расположенный посреди раскалённых скал, не движется; точно умер, засох от этого пекла. Даже монгольские привычные кони сбились под дерево и стоят неподвижно, только хвостами помахивают, силясь отогнать мошкару. Люди или неподвижно сидят и пьют горячую воду, или лежат, силясь заснуть.
Николай Константинович, сидя на складном кресле, или под деревом, или в юрте, работает…
Воет страшный ветер, подымает тучи жёлтого песка, сдвигает, перевёртывает юрты, изредка начинает падать перемешанный с песком снег, холод проникает в каждую щель, закутавшись, сидят члены экспедиции, стараясь разогреться около печки.
Николай Константинович под вой ветра диктует статью, о чём-то высоком... прекрасном... добром...
С рёвом несётся по пустыне машина, пробегая милю за милей, идя к нужной цели.
Несётся — час, два, пять, десять, пятнадцать, семнадцать подряд; и шофера, и пассажиры утомлены; засыпали по нескольку раз, просыпались, сидя старались расправить затёкшие члены, согреться; все мчались и мчались в туманную даль.
Тяжки монгольские дороги, — редко попадётся коротенькая прямая, а потом опять начнет дорога выписывать вензеля, машину кидает из стороны в сторону, подлетает она на ухабах, с воем ползёт по глубоким пескам, взбирается на гору, летит по долинам.
Николай Константинович бросает несколько слов; через некоторое время ещё заговорит, и по его словам видишь, что он и тут работает. Тут в этой гонке по монгольским степям ни на минуту не прерывается его мысль…
…Тихо в лагере, на небе мерцают звёзды, всё спит. Только мерные шаги часового раздаются в этой тишине ночи. Наступает время смены, подходит сменяющий, при свете звёзд кажущийся каким-то серым, неясным.
«Ну как, всё благополучно?»
«Всё ладно».
Подошедший кивает на юрту Николая Константиновича.
«Спит?»
«Нет».
Один шагает по лагерю, чутко прислушиваясь ко всем ночным звукам пустыни, другой отправляется спать. Через два часа новая смена.
«Спит?»
«Нет».
Только под самое утро слышно из юрты ровное дыхание спящего человека. Начальник экспедиции кончил работать. А с восходом солнца он уже выходит из юрты — здоровый, свежий, бодрый...
Сарат гонит, его фордик даёт всё, что может, стрелка спидометра подходит к 50 и колеблется около этой цифры. Сарат торопится...
На такой скорости шофёрская привычка даёт себя знать, невольно впиваешься глазами в колеи, не обращая внимания на виды, мелькающие по сторонам.
Вдруг становится заметным и быстро приближается к нам оказавшийся за поворотом большой камень, уютно примостившийся на нашей колее. Затормозить нет времени. Сарат делает легкий рывок — хочет перескочить в другую колею, но случается то, что обыкновенно случается в большинстве таких случаев: передок машины, подпрыгнув, идёт по новой колее, зад заедает, и машина со скрипом и шипением задом начинает залетать в сторону.
По всем соображениям мы должны перевернуться.
Кузов у машины старенький, разбитый, лопнет обязательно. Слышу, как правый скат отделяется от земли, крен все больше и больше... Но вот машина замедляет своё вращательное движение, хлопает поднявшимся на воздух скатом о землю и останавливается.
Поднятая пыль застилает всё кругом; шумит на холостом ходу мотор.
«А здорово, — прерывает молчание Юрий Николаевич. — Задом наперёд встали».
Здорово не то, что задом наперёд встали, мелькает у меня в мозгу, а то, почему мы вверх ногами не встали.
Сарат тоже шофёр, и по его побледневшему лицу и изумленным глазам вижу, что у него в голове то же.
Николай Константинович спокойно сидит и поглаживает свою серебристую бороду.
Случаев, подобных этому, когда так просто можно было выйти из состояния равновесия по той или иной причине, и когда Николай Константинович оставался всё тем же ровным и спокойным, как будто ничего не произошло, можно привести столько, что получится целая книга. Никакие обстоятельства никогда не влияли на его настроение».
В Учении спокойствие называется венцом духа и, как высшее достижение духовного пути, часто не понимается, не вмещается средним человеческим сознанием. Давайте посмотрим, что говорит о нём Живая Этика.
«Условимся о значении понятия покоя. Около него наслоилось множество неверных и вредных толкований. Люди привыкли считать покой бездействием, таким путём он превращается в психическое расслабление. (…) ...Покой есть не что иное, как равновесие. Но равновесие есть равномерное напряжение энергии. Только таким путём можно возродить и укрепить силы (Братство, § 44).
«Много говорят о спокойствии мудрецов, но оно есть великое напряжение, настолько великое, что поверхность энергии становится зеркальной». «Отражение чётко в спокойной поверхности. (…) Также и всеначальная энергия требует спокойствия, чтобы отражать Истину» (Братство, § 132).
«Спокойствие йога есть напряжение океанской волны» (Агни Йога, § 201). «Спокойствие действия будет высшим напряжением, будет сверканием молнии, будет мечом охраняющим. Не сон, не могила спокойствие, в нём рождается идея созидательная» (Надземное, § 36).
Именно глубочайшее равновесие всех приведённых в действие духовных энергий огромной мощи способствовало сбережению сил и приложению их в неустанном творческом труде. Известно много примеров феноменальной работоспособности Николая Константиновича. Уже в юности ему удавалось успешно совмещать занятия на двух факультетах в университете и в Академии художеств. Позднее, «в свою бытность директором Школы Императорского Общества Поощрения Художеств, — по воспоминаниям Е.И. Рерих, — он был занят целыми днями, ибо школа была открыта с 9 утра до 10 часов вечера, да еще полдня по воскресеньям. А кроме того, в скольких других учреждениях Николай Константинович состоял председателем и основателем, или членом комитета, и сколько вечеров уходило на такое добровольное служение! Зимою он имел очень мало времени для своего художества, иногда проходили целые недели — и он не мог взяться за кисть; только летами, в течение трёх месяцев, он работал с утра до ночи» (Письма, III том, с. 373).
Святослав Николаевич отмечает, что ни у Николая Константиновича, ни у Елены Ивановны «не было светской жизни, эта жизнь их совершенно не интересовала... С самого утра и до позднего вечера их день был занят полезной работой. Днём были встречи, которые входили в орбиту общественной жизни отца, он делал также свои записи, в перерыве слушал музыку — это его освежало — и затем до позднего вечера продолжал свою работу. И так всегда его день был полностью занят кипучей творческой работой». Когда один журнал проводил предпраздничную анкету, опрашивая знаменитых людей о том, как проводят они праздники, Рерих ответил: «За работой: в чём же лучший праздник, как не в работе?» Без рисовки, для него это было правдой. В период, когда Рерихи жили в Кулу, Николай Константинович, как и все члены семьи, вставал очень рано — в 5 часов утра и приступал к работе над картинами. Святослав Николаевич отмечает, что «Николай Константинович никогда не торопился, не суетился, всегда работал размеренным темпом... но всегда поспевал всё сделать и поспевал сделать гораздо больше, чем другие, которые торопились как можно быстрее что-то написать или что-то сделать».
Дювернуа также сообщает: «Не раз приходилось видеть, как он, работая над картиною, в то же время диктовал важное воззвание, или, диктуя документ, поддерживал два разговора. Когда же его спрашивали, как он вмещает это, ответ был: «Очень просто».
Работа Николая Константиновича продолжалась в любых условиях. Даже в его многочисленных поездках, в экспедициях он продолжал работу над картинами. Так, во время путешествия по Алтаю «к седлу был прикреплён маленький ящик — этюдник, и на ходу лошади он набрасывал красками пейзажи. Это редчайший случай такой художественной работы», — отмечает художник Л.Р. Цесюлевич (Л.Р. Цесюлевич. Рерих и Алтай). Находясь в труднейших походных условиях во время Трансгималайской экспедиции, Рерих написал около 500 картин.
Владимир Анатольевич Шибаев, в течение почти 20 лет бывший личным секретарем Рериха и живший долгое время в Кулу, вспоминает: «...характерная черта в творчестве Рериха, что он, твёрдо выработав план и цель действия (будь то картина, статья для журнала, важная встреча, разработка проекта учреждения), не позволял ни себе, ни другим ничем отвлекаться, чтобы, как он выражался, не нарушалась «прямизна полёта стрелы», не пострадала «монолитность действий».
«...Никогда я не видел его праздным, бездействующим. Для него отдых был переменой занятий. Улучшением качества действия измерялся успех действия, ни одно действие не было так незначительно, чтобы им можно было пренебречь, и то же соизмеренное максимальное усилие применялось им как к малым, так и к великим действиям».
«...Человеку нужны строгая самодисциплина, неуклонное развитие, расширение и утончение сознания, сознательное сбережение творческой энергии и постоянное воздержание от таких недопустимых... явлений, как ложь, лицемерие, присвоение, своекорыстие, пьянство; даже страх он считал недопустимым, как и невежество... ибо оно есть нежелание учиться».
Сам «он не знал страха, ничего не боялся, не пугался даже самых зловещих, чудовищных явлений жизни. Он считал, что всякий страх в корне основан на невежестве, и потому всегда повторял: «нужно знать, знать, знать!»
«Николай Константинович во всём всегда был зоркий, восприимчивый и настороже, всегда говорил мне, что жизнь его научила никогда не игнорировать «случайные замечания» и «всяких между прочим...».
«Утром Николай Константинович всегда приходил после завтрака вниз, в свою мастерскую или прилегавший к ней маленький кабинет, служивший и мне канцелярией; я уже ждал его там, зная, что у него уже мысленно готова не только статья, но и обычно ряд писем. Статью он диктовал мне прямо на машинку. ...Николай Константинович очень, очень редко менял текст, так как мыслил очень отчётливо, ясно... Он работал в высшей степени усердно и планомерно... Обычно статья была закончена в одно утро, реже в два.
...И было всё это так быстро, как бы само собою, как умел это только Николай Константинович, — и так же прост, умён и мудр был сам смысл сотворённого...
Так в своём устремлении Николай Константинович был постоянен и монолитен. Тогда как столь многие совершенно не понимают ценности времени, Николай Константинович умел трудиться, не отвлекаясь, беспрерывно устремляясь прямо к цели и не уставая, не замедляя напряжения, пока не достигал и не заканчивал задуманное».
Интересны также детали повседневной жизни, подмеченные Шибаевым.
«Сам Рерих, как и Елена Ивановна, вёл почти суровую жизнь, никогда они не жаловались на лишения, даже не признавали их...».
«В своём устремленном напряжении он не требовал ничего для себя лично, довольствуясь минимумом удобств, не жаловался никогда, даже в самые трудные периоды жизни, ибо он вместил полностью, что препятствия и затруднения для него были лучшими, ближайшими ступенями к восхождению. ...Никогда за всё это время я не видел Рерихов в роскоши. Николай Константинович считал, что роскошь несоизмерима ни с красотой, ни со знанием, более того, что она колыбель всякой пошлости, и что она разрушение и разложение истинного ритма жизни, что она всегда была признаком упадка духа и что лишь человеческий эгоизм может считать её заслуженным изобилием. Даже само понятие собственности в жизни Рериха было скорее использованием средств и предметов на положительное, творческое, созидательное, общечеловечески полезное дело, а не трата их на себя или зря. Николай Константинович никогда не разбрасывал даже мелочь. На личном опыте я знаю также, что Николай Константинович был в высшей степени щедр во всех областях и на всех уровнях жизни со всеми. Он был несомненно одним из тех редких людей, которые любят больше давать, чем получать».
«...В доме Рерихов никогда не бывало уныния. За период почти 20 лет я замечал всегда лишь явную степенную торжественность во всех их действиях, в разговорах и чувство глубокого достоинства выдающихся по своей деятельности людей. Это чувство торжественности переходило от Николая Константиновича к собеседнику, будь то скромный человек, ищущий разрешения своих житейских и духовных проблем, или знатный представитель общественности, и она возвышала и облагораживала его».
«Всякие вопросы и проблемы Рерихи решали всегда тихо, достойно, я бы сказал, научно: по целесообразности и соизмеримости правильное решение могло быть только одно, и его они и принимали. Много таких указаний мы видим в статьях Рериха, например, в статье «Действие» из книги «Пути Благословения»: «Однажды великий Акбар (император Индии из династии Великих Моголов) провёл черту и спросил своего мудреца Бирбала, чтобы тот сократил её, не урезывая и не касаясь концов её. Бирбал параллельно провёл более длинную линию и тем самым линия Акбара была умалена. Мудрость заключается в проведении более длинной линии».
Я привёл эту цитату потому, что нахожу её типичной именно для самого Рериха — во всех сложных и затруднительных обстоятельствах он находил выход и решал быстро, неожиданно, эффективно и мудро проводил более длинную линию. Рерих также придавал большое значение тому, чтобы всякое действие шло искренно, как он выражался, «от чистого сердца». ...Рерих придавал огромное значение слову «подвиг». Это видно не только из его многочисленных картин..., статей... Так и в его собственной жизни он совершенно отошёл от самости, самовосхваления, самомнения, самоуспокоения — наоборот: самоотверженность и самопожертвование были выдающимися чертами его характера».
В связи с миссией Николая Константиновича, как творца и вестника Культуры, создателя и руководителя многочисленных обществ, ему приходилось много путешествовать, встречаться со многими людьми. Особо следует поэтому остановиться на искусстве Николая Константиновича «творить отношения», которое Елена Ивановна назвала самым трудным искусством. Нужно сказать, что круг его связей и общения был чрезвычайно широк. «Весь мир был полем его деятельности. Каждая страна представляла для него особый интерес и особое значение», — говорит Святослав Николаевич. Николай Константинович, встречаясь с людьми, легко и непосредственно вступал с ними в контакт, находя путь к сердцу каждого, вникая в интересы собеседника и увлекая его на лучшие и светлые пути.
«..Всюду, где он путешествовал, — рассказывает Шибаев, — он чувствовал себя как дома, для него как бы было “там, где я, там и дом мой”. Он умел говорить, понять и быть понятым одинаково сердечно и искренне тибетским монахом-целителем, индусом, сингалезцем, американцем, арабом...».
Все, кому довелось встречаться с Николаем Константиновичем, сохранили о нём светлые и теплые воспоминания — от простых крестьян до ближайших духовных учеников и сотрудников.
Как ему удавалось достичь такого удивительного взаимопонимания? Эта проблема носит для нас особенно актуальный характер, так как она входит в нашу каждодневную жизнь и постоянно волнует, и вызывает множество вопросов.
Во всех высказываниях о Николае Константиновиче постоянно подчеркиваются его дружелюбие и простота. Так, Л.Р. Цесюлевич, рассказывая о пребывании Рерихов на Алтае, пишет: «Дружеские отношения сразу установились у Рерихов со всеми сельчанами. Сердца людей покоряла их простота, разговорчивость, любовь и уважение к людям. Особенно к ним привязывались дети». О пребывании на Алтае также рассказывает З.Г. Фосдик: «На пароходе мы знакомились с людьми всех классов и сословий — учителями, студентами, рабочими, молодежью всех возрастов. Николай Константинович, Елена Ивановна и Юрий Николаевич много беседовали с пассажирами. Последние, узнав, что мы из Америки, засыпали нас вопросами, особенно интересуясь Индией и экспедицией Николая Константиновича. Рерихи вели многие беседы со многими, и Николай Константинович щедро давал свои исключительные знания слушателям... Говорил Николай Константинович увлекательно и просто, по уровню знания слушателей». И ещё: «Николай Константинович беседует с жителями, встречными на пути, поражая всех общительностью и подходом к людям. Все для него значительны».
Из приведённых фрагментов видно, какое уважение и глубокую искреннюю заинтересованность испытывал Николай Константинович к каждому собеседнику, — и при этом без рисовки, без эгоистического желания понравиться собеседнику, завоевать его симпатии. Только любовь, радость открытия человека, поддержание его светлых устремлений к знанию, труду, к строительству будущего — вот что руководило Рерихом. Елена Ивановна, которая, по её признанию, знала зарождение и развитие почти каждой мысли Николая Константиновича, отмечала, что у него «нет ни одной личной мысли, всё решительно направлено и отдано на служение общему благу».
И ещё одно качество, редчайшее из редких, необходимо отметить — простота. Об этом качестве в Живой Этике и в письмах Елены Ивановны сказано: «Знание приводит к простоте» (Аум, § 508).
«...Простота свидетельствует о ясности понимания. Высшая Истина открывается лишь в величии простоты. Конечно, простота эта особая, так же, как и высшая радость есть особая мудрость» (Письма, т. II, с. 228).
«Искренность и простота — два мощных магнита и основы великого творчества отношений между людьми. Мало кто осознает всю важность этого творчества, на котором зиждятся все построения, вся эволюция!» (Письма, т. I, с. 147).
«Когда речь идет о поднятии народного уровня, именно требуется простота во всей убедительности. Такое качество нужно не только принять умом, но и полюбить сердцем, из него произойдут и сотрудничество, и братство» (Братство, § 479).
«Яро нужно стремиться к простоте» (Община, § 250).
И ещё. Елена Ивановна Рерих пишет: «...истинно приближенный или доверенный будет, именно, прост в своей жизни, стараясь внешне ничем не выделяться, и будет молчать о достижениях своих» (Письма, т. I, с. 276).
Вспомним, как и Николай Константинович писал: «Те, кто встречал в жизни Учителей, знают, как просты и гармоничны и как прекрасны Они». И Николай Константинович этой гармонией и простотой, которые он нёс во всём своём облике, свидетельствовал о своей близости к Ним.
Как-то вспоминая о своём учителе живописи в Париже Пюви де Шаванне, Николай Константинович писал: Когда великий мастер Пюви де Шаванн высказывал своё мнение об искусстве, он всегда отличался чудесной терпимостью. Так, например, я помню, как однажды, посетив с ним одну выставку, я был поражён, с какой тонкостью он находил положительные и доброжелательные отзывы для самых разнообразных произведений. Лишь иногда мастер проходил молча — это был знак отрицания».
Это восхитившее его качество Николай Константинович впоследствии взял на вооружение и постоянно его применял и в отношении своих коллег, и в отношении друзей и сотрудников. Как пишет Елена Ивановна, «глаз добрый» полагается им в основу его отношений к людям в стремлении дать всем надежду на преуспеяние и радость творчества» (Письма, т. I, стр. 475). «Ведь никто не уходил от него отягощённым, наоборот, он умел облегчить ношу каждого и направить на новый путь, путь устремления и мужественно осознанного труда во имя общего блага» (из письма Елены Ивановны к З.Г. Фосдик от 13.01.1948).
А вот что вспоминает о своём учителе З.Г. Фосдик: «...всегда сострадательный, он облегчал душевную боль тех, кто приходил к нему. Он никогда не умалял, но всегда возвышал, находя в каждом, даже в самом малом сознании, семя добра». «Он великодушно хвалил, когда был заметен хоть маленький прогресс, побуждал к ещё большим достижениям. Радостно он приветствовал добрую душу и замолкал, когда зло давало о себе знать в его присутствии».
Так Николай Константинович следовал указанию Учителя: «Надо в удвоенное стекло смотреть на всё доброе и в десять раз уменьшать явления несовершенства, иначе останетесь прежними» (Листы Сада Мории I, с. 19).
Когда-то еще в юности художника отец Иоанн Кронштадский завещал Рериху: «Во всех трудах своих смотри в основу и углубляй добро». И этому завету Николай Константинович следовал всю жизнь.
Крестьяне алтайского села Верх-Уймон, рассказывая о приезде Рерихов в августе 1926 года, прежде всего отмечают, что все они были необыкновенно красивые и добрые. В связи с этим вспоминается эпизод из жизнеописания Аполлония Тианского. Когда Аполлоний Тианский, находясь среди индийских мудрецов в Гималайской Твердыне, спросил их главу, кем они себя считают, тот ответил: «Богами». «Почему?» — спросил Аполлоний. «Потому что мы добрые люди», — последовал ответ. Так не является ли доброта главным признаком божественности? Вспоминается замечательное высказывание из Учения Живой Этики: «все Собратья и сотрудники внешне несут обычные земные облики. Но даже и при условностях обликов, сердечность будет сквозить в каждом взгляде и улыбке» (Надземное, § 40).
Одна из книг Рериха, посвящённая Трансгималайской экспедиции, называется «Сердце Азии». Биограф Рериха Жан Дювернуа в связи с этим пишет: «Не определил ли художник самим названием книги смысл того, что сделало успешной его экспедицию? Не прикоснулся ли он к сердцу человеческому, которое открыло ему все пути?» И — продолжим — не то же ли прикосновение к сердцу человеческому сделало успешной и всю миссию Рериха как вестника Культуры? Вспомним, что он раскрывал понятие Культуры, как Культ Света. В Живой Этике говорится: «… культ Света есть культ Сердца. Понять это отвлечённо — значит оставить сердце в холоде. Но как только Свет солнца-сердца сделается жизнью, потребность тепла магнита засияет, как истинное солнце. (...) Учение о Сердце светло, как солнце, и тепло сердца спешит также быстро, как и солнечный луч» (Сердце, § 62). «Сердце, предавшееся добру, излучает благодать непрестанно» (Сердце, § 63).
Однажды знаменитый биолог демонстрировал Рериху процесс умирания растения: «Сейчас я дам яд этой лилии, и вы увидите, как она вздрогнет и поникнет», — сказал он. Но вместо поникания лилия поднялась ещё выше. Ученый задумался: «Давно предугадывал я, что эманации некоторых сильных энергий должны влиять на окружающие физиологические процессы. Вы препятствуете смерти растения, отойдите подальше». И действительно, когда Рерих отошёл, жизнь растения прекратилась.
Так и во всех делах участие в них, зримое или незримое, Николая Константиновича вносило жизнь и препятствовало смерти. «Можно ли в земной жизни совершать лишь полезные действия? — вопрошает Живая Этика. — Конечно можно. Легко представить целую жизнь, как беспрерывный поток полезности для других» (Мир Огненный I, § 445). Именно таким беспрерывным потоком даяния и служения была жизнь Н.К. Рериха. Елена Ивановна писала о нём: «Путь Учения, путь служения, есть, прежде всего, путь самоотречения и самопожертвования, но радостен этот путь, когда в сердце горит любовь к Иерархии Света. Все тернии обращаются в благоухающие фризии. Пример такого служения и являет Николай Константинович. Если бы Вы знали всю тяготу его, то, воистину, ужаснулись бы этой ноше непомерной! Но, именно, в нём горит такая любовь, такая преданность, такое устремление к принесению всего себя на общее благо, что он всё принимает с великою готовностью и радостью. И разве не великая радость заключается в сознании исполненного долга перед человечеством?» (Письма, т. I, с. 222).
«Сеятели добрые идут по миру, когда содрогается человечество» (Братство, § 610). Именно таким добрым сеятелем был Н.К. Рерих. Семена добра, посеянные им, непрестанно дают и будут давать всё новые всходы в сердцах и душах людей. Они заключены в сиянии его полотен, в глубинах его литературной мысли, ими насыщено пространство. Ведь «мысль не умирает в пространстве... Нет предела распространению её». Также и Великие Духовные Индивидуальности, носители этой мысли, не умирают. Они продолжают Служение тому делу, которому посвятили свою земную жизнь. И каждый раз, когда мы участвуем в осуществлении их идей, они устремляются к нам на помощь, посылая силы, вдохновение и устремляя на лучшие пути.